Снято без дубля

М. Васерман

Снято без дубля

Если прожить в городе один день, можно написать

роман, если месяц, повесть, если год, то рассказ.

Тонино Гуэрро

Люди, о которых я пишу, по разным причинам уже сошли, или сходят со сцены, и целый пласт нашей жизни ушел под воду, утонул в прошлом времени как Атлантида. А через короткое время, появятся исторические несуразности. Я родился в этом городе. Я прожил почти без перерыва более сорока лет. Из них пять лет не был в Магнитогорске, на то были причины, служба в армии, и еще почти два, когда женился и жил в Украине. Все остальное время это был Магнитогорск. Город как театр, на сцене которого каждый играл свою роль. Сейчас я это понимаю.

Папины сказки

Мне бабушка сказки не рассказывала. Папа рассказывал мне истории.

По выходным я залезал к отцу в кровать, и он рассказывал сказки.

Эти сказки ему рассказывал его папа.

Про братьев Лю, про каких – то мандаринов, это такие китайские цари. Про царя Соломона.

Но самые страшные сказки были про войну.

Как началась война. И как застрелили десятилетнего мальчика, с которым папа был знаком. Тот со своим отцом прискакали верхом на лошадях, догнали колонну румынской пехоты, и маленький хулиган, подъехал к румынскому офицеру, сорвал с его мундира погон.

Офицер выстрелил.

Советские танки шли к реке.  Развернули башни.

Пушки одних танков смотрели в сторону румын, другие в сторону толпы окружившей убитого мальчика.

Дальше толпа разбежалась, пехота перешла мост, танки стали над рекой.

Город стал пограничным. Появились красные флаги.

И из магазинов исчез не только хлеб.

Как шли пешком, через незнакомую страну, уходя от немцев. Как все потерялись. И как вдруг все нашлись.

И как работали в колхозе, таская мешки на мельнице.

И как запрягали волов, и как пахали и сеяли хлеб.

И как мобилизовали копать котлованы, и как жили в вагоне, без воды.

И как  целых восемь месяцев не был в бане. А когда сбежавшего папу поймали, без документов и после допроса отвели в тюремную баню, и дали кусок мыла, и было столько горячей воды, что сказал папа,- в тюрьме лучше, чем на воле.

За что и получил место под нарами тюремной камеры, где у него отобрали все, кроме трусов.

Против воров в камере поднялось восстание. Во главе бунта председатель колхоза, что отказался сеять хлеб в день, назначенный начальством, а поля еще под снегом.

Воров отбили и увели в другие камеры.

И как уже в 43 году попал под военный трибунал.

Судья: - Адвоката не желаешь?

-Нет.

-Доверяешь трибуналу рассмотреть твое дело?

-Да.

Прокурор: «При открытом судебном заседании рассматривается дело гражданина Васермана  1923 года рождения. Два заседателя сличали ответы с записями следователя из Бугуруслана

Трибунал послал дело на доследование.

27 мая 1943 года.

-Выходи с вещами.

Нас 9 человек. Читают указ.

Освободить и направить в распоряжение военкомата.

Строимся по два. Конвой ведет до ворот.

В них входят в тюрьму.

Открыли калитку, 9 вышли и строем пошли дальше, руки за спину.

Конвой остался.

Человек в белых штанах загородил дорогу.

-Здравствуйте товарищи.

Строй рассыпался. Так ведь свобода!

- Я буду сопровождать вас до военкомата.

Троих на трудовой фронт, остальных в действующую армию.

Попал, на трудовой фронт в Магнитогорск.

…И как резал автогеном башню танка, а снаряд был в стволе и был взрыв и мой будущий папа ослеп, но потом зрение вернулось.

И как папа познакомился с моей будущей мамой.

И как жили в бараке.

В одной комнате с тещей и темя братьями.

А потом появился я.

И как мама училась шить, когда достали швейную машинку.

И какое она мне сшила платье.

Такое красивое, что даже сфотографировали на память.

И стою я на этой фотографии косолапый с вытаращенными глазами, ребенок, родившийся после войны.

С весом два килограмма двести граммов. Но выжил.

Я, Миша Васерман

Меня зовут Миша. Так меня называли с самого детства.

Вероятно, наши предки, раньше жили в Германии отсюда и фамилия.

На немецком она пишется с двумя буквами «С». В паспорте отца эту букву пропустили, так и пошло дальше.

И только лет в десять, я узнал, что записан в документах совсем под другим именем.

А в школе меня звали Миша, и только однажды, на собрании наша классная Вера Феофановна Жгулева сказала,

- Родители, внимательно посмотрите документы ваших детей.

А то мы знаем, что Васерман Миша, а он не Миша, Гафаров Гриша, а он не Гриша…

Только Ленка Леонова, сидящая рядом, шепотом спросила,

- А как ты записан?

Я, покраснел, произнес тихо,- Моисей.

Мама мне говорила, что назван я в честь без вести пропавшего на войне, ее отца, которого звали Моисей.

-Ой, как красиво, тихо воскликнула Ленка.

И я запомнил эту интонацию.

Смерть вождя

Я хорошо помню эти дни, когда он умирал. Мы с отцом возвращались из отпуска.

Папа каждый отпуск ездил к своим родителям в Молдавию. В маленький городок Унгены. На самой границе с Румынией.

В поезде ехать почти пять суток, в один конец.

В марте 1953 года, в плацкартном вагоне Москва-Магнитогорск, громко сту-чали колеса, люди все разговаривали шепотом.

Радио, не умолкало, звучала только тревожная музыка оркестров, и каждый час передавали сообщения о состоянии здоровья товарища Сталина. Наверно т. Сталину было очень плохо.

По голосу Левитана, все замирали и смотрели в сторону встроенного над проходом динамика.

Товарищ Сталин, как тогда мне казалось, был великаном и огромным, как горы.

Он уходил из жизни очень медленно.

Понемногу у него отказывали действовать разные части тела.

Буквально по сантиметру.

Это ощущение возвращается ко мне, когда я вспоминаю нашу поездку.

Видел, как проводница шила красную повязку.

По краям сверху и снизу пришивала полоски черной ленты.

Папа сказал, что это траурная повязка.

Сталин умер.

В марте 1953 года, мне было пять с половиной лет.

До конца поездки, вел себя очень тихо.

Утром, на вокзале нас встретил дядя Вова.

Они обнялись с отцом, и оба заплакали.

У всех на рукаве пальто была такая же повязка, как у нашей проводницы.

Милиционер с длинной шашкой на боку, прошел мимо нас.

Шашка в черных ножнах задевала за грязный снег.

Он грыз семечки.

Сало

Первый раз, когда меня прокатили на паровозе, я не запомнил.

Родители повезли меня показывать дедушке и бабушке, а мне было всего 9 месяцев.

Отец, пока я не пошел в школу, каждый год возил меня в гости в Молдавию.

Всегда это было с приключениями и мне это нравилось.

Все поезда шли через Москву.

Жуткие очереди в кассы, в буфеты. Вонючая уборная Казанского вокзала.

Фраза «закомпостировать» билет мне давно знакома.

Носильщика, который связал ремнем наши чемоданы, закинул их на правое плечо и побежал сквозь толпу к вагону.

Папа нес меня и едва успевал за этим огромным дядькой.

Тот шел как танк, раздвигал толпу чемоданом, а мы проскакивали за ним.

Угол чемодана врезался с силой в лоб.

Я успел запомнить шишку, что мгновенно вспухла у парня стоящего на пути.

На ругань тот носильщик не обращал внимания.

Мы поднялись в вагон, и поезд тронулся.

Соседями оказались два неразговорчивых мужика.

Утром они поднимали крышу дивана, вытаскивали чемодан, открывали.

На столе появлялся газетные свертки. Из одной газеты вынимался черный хлеб. Один из них доставал складной нож и отрезал два кусочка хлеба.

Потом заворачивал хлеб в газету.

Другой мужик начинал раскрывать второй сверток.

Из него вынимал кусок сала. Белое, желтоватое, плотно засыпанное крупной солью.

Запах чеснока расплывался по всему вагону.

Ножом отрезались два кубика этого сала, и они начинали завтракать. Запивали чаем в серебряных подстаканниках. Ложечки тоненько звякали.

Эта процедура повторялась три раза в день.

На третий день я шепотом сказал папе, что очень хочу попробовать сало.

-Вот скоро Куйбышев, рядом с вокзалом есть базар, я сбегаю и куплю.

Только отец побежал на базар, наш поезд отошел от перрона.

Мне стало страшно, конечно я заревел. Но проводница успокоила, сказав, - сейчас поменяют локомотив, и мы вернемся, а папа будет нас встречать. Прошла вечность, и мы вернулись, а папы не было.

Закончилась посадка, и мы поехали. Я не знал что делать. Не волнуйся, не плач, твой папа нас догонит. Обещали соседи.

Потом в проходе появился папа, но без ничего. Он был весь мокрый, вспотевший и растерянный.

Узнав в чем дело, дядьки открыли свой чемодан и отрезали кубик сала.

На, пацан, пробуй.

Очень соленое.

Воспоминания о сале.

В Тбилиси в нашей части был собственный свинарник. Солдатам доставалось вареное сало на обед. Июль, жара. Хочется холодненького. С места с песней шагом. Марш! Запевай! Утро красит нежным цветом. Стены древнего крем…-Отставить. Справа по одному, в столовую, шагом марш. Опять сало.

Намазываю слой горчицы. Солю. Еще соли. Еще солю. С закрытыми глазами отправляю в рот. Через два дня все наши едят так.

Дальний Восток. Холодно. Одна рыба, а захотелось сала. Намазываю хлеб горчицей, крепко солю. Закрываю глаза. - Ты, чё плачешь? –Так горько, от горчицы. А чё ешь? - Сало.

Школа №24

В нашем классе не принято было учиться хорошо и отлично.

Много времени учительница тратила на четверых, которым совсем ничего не интересно.

Иногда по ее просьбе приходили родители этих ребят.

Все они были разные, только взгляд у них был одинаковый.

Класс боялся дышать, когда кто - то из них слушал сетования Веры Степановны.

На переменах мы выходили в коридор, а в нашей школе он был огромным. Нас выстраивали в шеренги по четыре, и круг замыкался.

По команде все начинали идти. Одну перемену по часовой стрелке, другую в обратную.

Всегда, когда вижу на экране прогулки заключенных, сразу вспоминается наша школа.

Так что я не знаю никого из ребят из 1 «д», которые учились писать и читать у Веры Стефановны Кристоль, кто бы стал очень известным или знаменитым. Гордиться ей не кем. Может и ошибаюсь.

Однажды, когда она уже была пенсионеркой, и подрабатывала в больнице нянечкой, мы случайно встретились.

Она меня узнала и даже назвала по имени.

Вера Степановна помнила всех своих учеников по именам и фамилиям.

От нее, и узнал, что Миша Путинцев, погиб в огне пожара.

Он работал в цирковом оркестре, но ни в одной газете не было сообщения по поводу пожара в городском цирке.

Я уже и не помню, в каком городе это случилось.

Но он был первым, кого не стало, из тех, с кем я дружил в детстве.

Потом умер Коля Рогозин. Он был одним из лучших ребят нашего класса.

Он любил рисовать, играл на барабанах в школьном оркестре, сразу после школы поступил в институт, но еще в пятом классе у него умер отец и с тех пор все и пошло…

Рагозин тайно стал выпивать, и это довольно скоро печально закончилось.

А еще с нами учился, но не с 1 класса, а позже Вовка Кушнир. И он разбился на машине. Остальные, надеюсь, живы и здоровы.

Штаны с начесом

Одевались мы тогда, страшно сказать. Девочкам было лучше. Они ходили в форме, точно такой же какую носили и мама, и бабушка, и наверно бабушкина мама. Только в Москве можно было достать школьную форму. Серого цвета гимнастерку с золотыми пуговицами, черный ремень с пряжкой, брюки и военного образца фуражка с кокардой. Какие то распахнутые куриные крылья вокруг буквы «Ш», как и на пряжке ремня. У меня такой формы не было. Мне мать сшила новые, из черной материи шаровары. Ткань с начесом. Из такого или похожего материала делались детские мягкие игрушки.

Ткань была ноская. - Этим штанам сносу не будет, завидовал Гриша Гафаров. На ногах спортивные тапочки. Синий верх со шнурками и белый низ - резина белого цвета. В классе четвертом мы уже не ходили по кругу, уже можно было играть в догонялки.

И несусь я по этажу, и сбиваю с ног директора. Сидим мы оба на паркете, а Николай Иванович, вытаращил глаза и смотрит на мои штаны с начесом, да с резинками снизу и сверху, и вдруг говорит:

-Господи, как ты одет! А что, нормально! Не хуже Смирнова, который ходит в кирзовых сапогах, сморщенных, уже давно не черных.

Этого Смирнова, из четвертого «Б» убил отец. Сам вечно пьяный увидел, что сын, в новогоднюю ночь, пришел пьяным. И опознал Смирнов старший себя в лице Смирнова младшего. От ужаса лишился рассудка, и начал бить своего отпрыска. Просто затоптал сапогами.

Бараки

В тот год,  когда я появился на свет, городу Магнитогорску было  18 лет.

Жили мы, как и почти все в те после военные годы в бараке. У нас была одна комната с печью, в которую бросали дрова и уголь. На ней мама варила.

Она приходила с работы, и мы с ней растапливали печку, и  варили картошку. Слева от окна кровать родителей, к подоконнику приставлена синяя тумбочка-стол. Возле двери, синий такой умывальник, и мусорное ведро.

Еще там был так называемый шифоньер. Сделан он был, из фанеры крытой коричневым лаком.

Сам барак - одноэтажное строение с коридором посредине, два тамбура на концах были входом.

Забыл, сколько семей проживало там, но кажется, не меньше 30. Было всегда шумно. По выходным происходили скандалы и стычки. В этом коридоре сосед, дядя Никифор, бил при всех свою жену. Он ходил в военной форме, сапоги его блестели. Маленького роста коренастый, колобок с черными усами. Медалей у него было много. Он бил жену как-то снизу вверх, подогнув колени, держа ее левой рукой за платье возле шеи, а правой с размашкой, как в кино, бил жену кулаком  по лицу.

До сих пор страшно неприятно вспоминать об этом. Была здесь какая-то показная неправда. Уж больно весело звенели медали.

В одно солнечное воскресенье, я был у бабушки Брони. Она с моими дядьками Аликом, Вовой и Борей жили рядом. У них был №11, а у нас №4, моя мать, Ида, была их старшей сестрой и у меня была целая куча дядьев. У входа в барак, стояли лавочки. На них сидели и разговаривали соседи по бараку. Вдруг дядя Алик начал драться с Ахметом, я испугался и побежал к бабушке в комнату. Дядя Вова сидел на табуретке, и чинил ботинки. Услышав от меня, что дяди дерутся. Он вскочил, в руке у него был острый сапожничий нож, к которому мне даже  нельзя было подходить. Дядя Вова вылетел на улицу, схватил Ахмета, одной рукой и припечатал его к стене. Тот как увидел нож, сразу стал трезвый. Дядя Вова ему сказал пару слов, и отпустил. И не ударил. Потом обнял за плечи дядю Алика, и они ушли домой. Косо заточенный нож зажат в правой руке. Все, кто сидел на лавочке, стали расходиться. Молча, обходя побитого сидящего, на земле  Ахмета. Меня забыли, я так и остался стоять у той стенки, куда был прилеплен  Ахмет. А я боялся двинуться с места, пришла бабушка Броня и забрала в комнату. Ахмет остался один, на земле, рубаха была без пуговиц. В районе бараков все уборные сколочены из досок и побелены известкой. Их белили всегда на 1-е мая. Всегда с белой хлоркой, загаженные изнутри. Завтра утром можно пойти в туалет через дорогу. Он из красного кирпича. Интересно, а как внутри. Договариваемся втроем завтра пойти посмотреть.

Ночью приснился сон. Перебегаем дорогу. Оглядываюсь и вижу, что у Вити Попова с левой ноги слетел тапочек, из автомобильной покрышки - такой серенький.

Витя бежит обратно, наклоняется, подбирает тапочку, стоя на одной ноге пытается обуть вторую. Из-за бугра выезжает грузовик.

Темная комната в бараке. Много народа. Мама держит меня на руках. Горят свечки. Лоб у Вити желтый, на нем полоска бумаги с буквами по сторонам от черного крестика.

Утром рассказал про сон маме. Она не поверила.

Побежали, как договорились я, Толик – немец, он всегда когда играли в войну и Витя Попов. Туалет был отделан белой плиткой. Немного пахло хлоркой. Народу ни кого. Идем обратно, домой. Вот тут все и случилось, так как было во сне. Не забывается.

На метизной площадке.

Район, где мы жили, назывался Калибровка, или метизная площадка. Из-за завода, на котором почти все соседи работали. Многие ходили тогда в спецовке. Это такая одежда, которую выдавали на работе. Очень удобно, говорил дядя Вова, даже переодеваться на работу не надо. На многих эта спецовка сильно блестела от смазки. Но это никого не раздражало. Там же, недалеко от бараков построены из красного кирпича дома высотой в  несколько этажей. В одном из их этих домов жила мамина подруга Роза. Жили они на последнем этаже красного этого дома.  Я любил бегать к ним в гости. У них была огромная комната, и в ней был большой черный сверкающий инструмент.

Все время перед глазами поднятая крышка и круглая палка, над которой под углом уходило вверх блестящее и черное. На нем играла бабушка моего друга Фимы.  Высокая, худая женщина, смешливые глаза, горбатый нос, длинные пальцы бегали по клавишам, и было так уютно и хорошо. Мы с Фимой с тех пор дружим с детства. Он старше меня на 31 день. Поэтому он мой старший друг. За их домом была спортивная площадка школы №10.Там между высокими деревянными столбами к перекладине были подвешены тонкие шесты, по которым можно подтягиваясь подниматься вверх. Дядя Миша, с Фимой на плечах поднимался почти до конца до самого верха. Фима молчал, и было видно, как он крепко держится за волосы на голове своего папы. В Фимином доме жила девчонка, которую он однажды привел к нашему бараку.  Втроем мы пошли на танцплощадку. Была зима, перелезли через сугробы  и поднялись на эстраду. Фимка сказал, - ну давай показывай, чё обещала.  Девчонка расстегнула пальто и оппустила штаны. Смотри, позвал меня друг.

-Теперь вы. Ну и мы показали. Было холодно. Когда шли мимо барака, в окне  увидел маму. Она смеялась и грозила пальцем. Ничего она не видела. Нас закрывала стенка.

В немецком городе

Потом, когда на правом берегу Урала пленные немцы построили город, вернее несколько кварталов. Это было так далеко от нашего барка, что нужно было долго ехать на трамвае. Очень скоро, многие переехали жить на правый берег и мы, пацанами любили туда ходить. В город, построенный пленными немцами.

Там было все так необычно. Это была совсем другая страна, в которой было приятно, но не привычно. Дома, отделанные тонкими каменными плитками, такие штрихи друг под другом, на стенках и вокруг окон. Крыши лежали на каменных роликах. На этих продолговатых каменных роликах, был высечен орнамент. Были и еще другие каменные штучки с резьбой. Каменные арки разделяли дворы, и можно было, проходя под ними попадать на другую улицу, или вдруг выйти в зеленый сквер. Очень красиво. Не сравнить с бараком на Калибровке. В каждом дворе глубокие бассейны с огромным карпом на постаменте, у которого изо рта била струя воды. Мы там купались летом.

За 1-й городской больницей начинается поселок. Если ехать по улице 9 января, чтоб попасть на «Богатый остров» к нам на дачу, поначалу выезжаешь на «Поля орошения». При спуске с холма, почти внизу, справа по ходу есть, или тогда была огороженная железным забором площадка. Вокруг трава, бурьян высокий. Внутри ничего не росло. Там похоронили тех немцев, что умерли в плену за те годы. Мне один мужик поведал об этом, но шепотом. Кроме нас двоих рядом никого и не было. Но об этом не принято было говорить.

Строителей 43/1

Новый дом

Когда родилась сестра Шурочка, отцу дали квартиру на правом, как тогда говорили, и мы из барака, оказались во дворце. Но не в немецких домах, а в советских или как дальше их назовут сталинской постройки. Дом заселяли еще без наружной отделки.Потом его окружили лесами и начали штукатурить. А когда убрали леса, он засверкал на солнце солнечными зайчиками. Штукатурка была смешана с кусочками слюды. Леса сняли, как раз, когда в космос запустили первый спутник.В тот день нас отпустили с уроков домой.

В двух смежных комнатах было 24,3 метра, но по тем временам места было столько много, что у нас постоянно кто-то жил. У нас справляли свадьбы мамины братья, от нас уходили в армию дальние родственники.

Если я сейчас появился бы в той квартире, по улице Строителей 43/1, второй этаж квартира 23, то не поверил бы, что такое было возможно. Этот дом был построен первым в центре квартала 4г. Вокруг шла стройка. Глубокие канавы пересекали всю строительную площадку, домой можно было войти по деревянным мосткам. Море грязи, мы вселялись зимой, а по весне, когда сошел снег, все и проявилось. Но никто и не возмущался.

Пошли на Урал

Летом, можно было уходить на целый день, на Урал. Заводской пруд был рядом из окна видно. В шесть лет я научился плавать. По воскресеньям на нашем месте появлялись взрослые. Они постоянно скандалили с одной толстой старухой, что загорала на берегу совершенно голяком. Мы- то уже привыкли, считай, каждый день были у воды, и не обращали внимания, а взрослые возмущались.

Тогда бабка эта перестала появляться по выходным, приходила по будням. В тот год еще многие взрослые купались просто совсем голыми, мы- то маленькие, нас не стеснялись, что мы понимаем в колбасных обрезках.

Сосед из второго подъезда Князев отправил в плавание маленькую модель яхты с парусом. Модели таких яхт продавались в спорттоварном магазине. Нужно было собрать, склеить и игрушка готова. К яхте привязана толстая нитка, если порывом ветра ее уносило далеко, он сматывал нить и подтягивал модель поближе. Вообще - то он охранял свою жену, что стояла в воде, подальше от берега, намыливала голову. Мы- то знали, что еще пару шагов и там мель, там вода всегда теплая. Она тоже была без ничего.

Жена Князева шагнула вперед, чтоб не нырять, она хотела чуть присесть, смыть мыло, но глаза были закрыты, пена сползала с густых волос на лицо, и вдруг начала подниматься из воды, и стало все видно. Князев заорал: « Алена зайди глубже, иди правей».А мы стояли и делали вид, что его лодочка на нитке нам интересна. Ну, он нас и шуганул. Мы удрали, а Князев один любовался своей красивой и молодой женой. Ему -то можно. Наш дом в четыре этажа, всего три подъезда. Мы жили в третьем. Сначала, до детского садика, на первом этаже была большая коммунальная квартира. В ней жили три семьи. Участковый милиционер Шведов, шофер милиции дядя Коля Шаламов, еще один офицер милиции с женой и дочкой, но эти жили здесь не долго. Но запомнились.

Обыск

Было раз, что с вокзала шли пешком. Мама несла меня, а папа чемоданы. Не доставало 3 копеек на билет в трамвае, вот и пошли пешком. До барака не так далеко, за минут двадцать запросто дойти, если налегке. Потом стали привозить кое - что из вещей, которых в Магнитке и в помине не было. Мать продавала  их знакомым и окупала дорогу. В основном это были покрывала на кровати. Разных цветов, с красивыми молдавскими орнаментами. Выглядели нарядно и радостно. Иногда привозили домотканые коврики, такие, в продаже было не найти.

А в Унгенах был целый комбинат, который выпускал такую продукцию, и можно было купить в любом  молдавском магазине. С той милицейской женой получился скандал. Понесли мы с матерью показывать заказанное покрывало. Накинули на кровать, получилось красиво. Соседка попросила оставить, чтоб муж увидел, если ему понравится, вечером занесет деньги. Вечером вернула покрывало, сказала, что мужу не понравилось. Отец ушел на работу во вторую смену. Пришел дядя Володя Шведов, который был нашим участковым и жил в той самой коммуналке на первом этаже. Был он не один. Меня отослали на улицу погулять. Вернулся когда увидел, что Шведов попрощался у подъезда с мужиками, что приходили к нам. Один под мышкой нес газетный сверток. Я побежал домой. В квартире был полнейший бедлам. По полу раскиданные вещи, шкаф пустой, дверки раскрыты, просто разгром. Мать плакала, причитала,- воротничок цигейковый, что купила тебе на пальто, забрали. Я так хотела к зиме сшить тебе пальтишко, чтоб не ходил в фуфайке в школу. А они забрали, мех говорят, ценный, что там ценного, овчина крашенная. Отец наверно неделю ходил на допросы. Со времен войны у отца был опыт общения с внутренними органами. Пришить статью за спекуляцию не удалось. Просил вернуть хотя бы письма от дедушки. Письма не вернули, они были написаны не по-русски. Переводчика с идиш не скоро нашли, письма затерялись вместе с воротничком. И ходил я в школу как многие в нашем классе, в стеганой фуфайке, еще пару лет

Драки

А неофициальная жизнь была проблемная для очень многих. На левом берегу, постоянно были массовые драки между мальчишками. Район на район. Участок на участок. Карадырка, такой поселок. На горе прилепились маленькие домики с огородами. Этот поселок воевал с одиннадцатым участком дольше всех. В ход шли дротики из электродов, они пробивали головы, самодельные пистолеты, со ствола начиненные спичечной серой, палили гвоздями. Убитых не было, но и без множества раненных, не обходилось. Война еще долго жила в памяти родителей. А где еще можно было совершить подвиг вот сыновья, и воевали. Придумали себе занятие. Про эти бои рассказал мне Мусик, который делал дротики, для своего отряда затачивая один из концов  сварочного электрода. Друг моего отца дядя Саша Ройтштейн со своей семьей долго жил по чужим углам, в разных домах и квартирах. Во время войны он был сапером, но в основном рыл окопы. Прошел с лопатой до Берлина и ни разу не был ранен. Его сын Мусик, был мне как брат. Его мама очень хотела, чтоб сын получил хорошую специальность, научился играть на скрипке. Мусик, скрипке страшно сопротивлялся. Возвращался из музыкальной школы, засовывал свою скрипочку в снежный сугроб. Мама Рива в отчаянии сушила инструмент на печи.

Скрипка разваливалась, после такой сушки. Мусику покупали новую, но не надолго. Что я мамсик, - плакал он. Все пацаны дразнятся. Потом по просьбе своей мамы стал пробовать писать стихи. Ему это понравилось больше, чем скрипка. Во всяком случае, не надо ничего носить в руках. Ходил по двору и непрерывно, вслух, все, что видел, подряд рифмовал. Прямо поэт Цветик из Незнайки.Учился мой дружок в 30 школе, и пригласил меня на утренник, где должен выступать, читать стихи. Стихотворение начиналось так, « Двадцать пятый год пошел, как наша армия родная, свои границы, защищая, от проклятых отбивается врагов…»  дальше, слава богу, не помню.

Шаламовы

У милицейского сержанта Шаламова была большая семья из детей только сыновья. Его жена Зоя рожала только мальчиков. Первым сыном был Слава, потом Валера, затем Гена, Шурка мой ровесник. Потом родился Коля.Летом 1955 года, Валера взял дома пять рублей и с утра ушел в кино. Его нашли на пустыре, где сейчас парк, в том месте, где стоит памятник символ города - «Палатка». А тогда там была большая городская свалка. Тетя Зоя так и говорила: « За пять рублей убили Валерку». Я смотрел на похороны из окна нашей квартиры со второго этажа. Мужики несли гроб на полотенцах, переброшенных через плечо. От уха к  шее была видна запекшаяся кровь.

Я стоял в квартире Шаламовых, зашел за Шуркой, он должен был скоро появиться. Слава был в комнате, стоял напротив комода, на котором была маленькая фотокарточка Валеры, где он снят на паспорт, не так и давно. Слава взял ее в правую ладонь посмотрел, закрыл ладонь нежно так, аккуратно. И вдруг упал прямо на спину, ударив головой о  доски пола. Я стоял слева и чуть сзади. Огромный Слава лежал, и из глаз его текли слезы. Кажется, я заплакал. Зашел в комнату Шурка. Мы оказались на улице.

Тюрьма

Генка Шаламов пару раз исчезал. На несколько лет. Появлялся, объявлял нам: -я вышел. Присаживался к нам на лавочку и рассказывал разные страшные истории про тюрьму, из которой только вернулся. Сапожки начищены, слева во рту фикса. Я про тюрьму не любил. Потому, что однажды, с тетей Симой ходил в тюрьму относить передачу ее мужу, маминому младшему брату Боре.

Была зима и очень холодно, зачем она меня взяла с собой? Может для храбрости. Мы долго ехали на трамвае, долго шли пешком. Потом, зашли в какую то коричневую дверь оббитую железом. Там были еще люди. Короткая лестница на площадку перед дверью, тоже оббитой железом. В двери окно за ним рыжая тетка, лицо злое. За ее спиной видны толстые железные прутья. Местами они блестели как полированные. Мне было жутко и страшно. И там пахло не хорошо. Из этого окошка несло запахом страха. Дядя Боря, мамин младший брат, сидел раза три. Первый раз попал в облаву. Второй, когда выпил на радостях, что выпустили. Как все часто рассказывали. Вагон резко дернулся, Боря  схватился за тетку в трамвае. За талию. Тетка завопила, его задержали, нашли у него три рубля. Тетка сказала, что это ее деньги. Его арестовали, и дали срок. Кажется три года. По году за рубль, как говорил мамин брат, мой любимый дядя Алик. Потом не помню еще за что. Умер он, потеряв здоровье на лесоповалах. За год до моей свадьбы, оставив Симу с двумя девочками на руках.

Пичугины

А еще я любил ходить в гости к Пичугиным. Они жили рядом в двадцать второй.Я дружил с Юрой, хоть он был старше на целый год. его старший брат Витя ходил в радио клуб. У Вити были наушники с подушечками из каучука. По ним я слушал передачи по радио. Однажды, передавали сказку Джанни  Радари. «Приключения Чипполино» .Слышно было плохо, и я вытащил вилку радиоприемника, ну и воткнул в ту розетку вилку от наушников, которые были на голове. В ту же секунду получил такой удар по ушам, до сих пор помню. Откуда я знал, что нельзя. У Пичугиных была такая же квартира, две смежных комнаты. В первой, что называли зал, была кровать, на которой спали старшие Пичугины. Как - то раз, Юрка говорит, погоди не уходи. Сейчас будет! Вскоре появилась тетя Нюра в ночной рубашке. Дядя Вася с тетей Нюрой легли в койку. И тут же заснули. Мы по Юркиной команде присели, напротив их кровати,  на диван. И тут началось. Тетя Нюра всхрапнула и произнесла вопросительно. - Спишшшшшь? - Ссспууууу. Ответил дядя  Вася. - Спишшшшшь? -Ссспууууу! Это до утра, сказал Юрка. Я сначала подумал, что будет другое.- Спишшшшшь? - Спууууу!

Без перерыва. Держась за животы, мы выскочили из квартиры на площадку, сбежали на первый этаж и начали хохотать во весь голос. О, как мы хохотали!!!

Я говорил. Спишшшь? Юрка отвечал Спууу!

Хирургия

Лет в пятнадцать я попал в больницу с аппендицитом. Наркоз меня не брал, было довольно больно, но хорошо помню, как рассказывал анекдоты. Бригада вокруг стола с удовольствием слушала и смеялась. А операция прошла не совсем хорошо. Шов загноился, и лежать в больнице пришлось месяц. Я лежал после операции, надев наушники, чтоб не слышать, как соседи по палате травят байки. Смеяться я не мог, боялся, что шов разойдется. Приходил глухонемой Вася, из соседней палаты, он меня знал, мы жили в одном доме. Фамилия его была Металиченко, семья большая, детей много, половина глухонемых. Вася пытался спросить как мои дела. Мне становилось смешно, а смеяться было невозможно. Я закрывал лицо полотенцем, чтоб не видеть его смешной мимики, но Вася приходил через короткое время опять, дергал за дужку кровати, произносил звук: «Апе», единственное слово, которое выражало все, и вопрос, и ответ. Я умирал со смеху, махал руками, умоляя не трогать меня. Стал потихоньку вставать и ходить. Я им всем отомстил. В большой палате лежало шесть человек, и по очереди нам всем сделали разные операции. Вот тут я начал выдавать анекдоты. Жора Вериховский аж тихо выл.

Доцент Стефанович попал в палату позже, был не в курсе, не понимал моего поведения. И очень не любил анекдотов с матом. А я шпарил все подряд. Главное, чтоб они смеялись.

Вериховский, был лет на десять старше, однажды мы случайно встретились недалеко от моего дома, с ним были его друзья Коля, которого просто звали курносый, и Гена Блюм, то же его друг. У них была водка и полбуханки черного. Они ломали голову, чем бы  еще закусить. Тут появился я.  Айда с нами, предложил Жора, я и пошел. Мелочи в моем кармане хватило на два плавленых сырка. Это был мой вклад. На берегу Урала было много компаний по три. Заняты были одним и тем же. Граненый стакан, по прозвищу «народный», значит уворованный, из уличного автомата с газировкой передавался по кругу. Пили по очереди. Блюм попросил курносого ему много не наливать, скоро на работу. Коля протянул мне стакан. Я знал, что водку надо закусывать и посмотрел на плавленый сырок и  четвертушку черного хлеба, что лежали на газете. Стало весело, первый раз в жизни держу водку, больше чем пол стакана, и что будет?

А, - говорю, - слушайте анекдот. Три мужика решили выпить. На бутылку набрали. На закуску денег не хватило. Один нашел в кармане крошку хлеба и положил на газету. Первый выпил, взял крошку, занюхал, второй выпил, стал занюхивать, и крошка залетела в нос. Третий обозлился: « Ты что, падла, сюда обжираться пришел?» Как раз наш случай.

Дядя Алик

Мы с дядей  Аликом очень дружили. Он меня всюду брал с собой. Он со всем его цехом часто выезжали за город. Там было здорово. Жгли костры, пекли картошку, пили вино, потом наряжались в чужую одежду. Женщины натягивали брюки и рубашки, а парни платья. Смеху было! На озере Банном, куда ехали на открытой машине, он плавал, посадив меня, маленького, на спину. На берегу озера мы строили с ним запруды из камешков. В них заплывали рыбки. А еще он пытался научить меня играть в шахматы. Тебе уже  больше трех, пора.  Расставил фигуры. Рассказал, кто как ходит. И говорит: « Думай». Сам подпирал голову рукой.Я принимал  ту же позу. Но как это - думать, он мне не объяснил. Так я и не научился играть в шахматы. И думать научился не так скоро.Поехал дядя Алик вместе со своим другом выбирать жен. Друг тогда не выбрал, а дядька привез с Украины голубоглазую, пышногрудую, блондинку Розу. Видел, как прошли мимо, меня не заметив, дядя Алик и его два друга Яша Решетников и Кузнецов. Ох, и напьемся мы  сегодня,- сказал Решетников. Пили они два дня. На третий день лежал дядя в темной комнате, на окне висела мамина зимняя шаль. У кровати стоял эмалированный тазик. Дядьке было очень плохо. Через много лет узнал я, что его жена оказалась не девушкой. Тогда это было не принято, до замужества. И поэтому ему пришлось крепко подумать, как жить дальше. Ничего не придумал, а так и прожил с ней всю жизнь, но обиды не простил. Дядька был человек компанейский. У него было море друзей. У них дома собирались по выходным. Лепили пельмени. Только дядя Алик, всегда лично готовил фарш. Он колдовал над мясом, добавляя соль и перец, лил воду, пробовал, просил добавить еще перца. Опять пробовал. Выдерживал паузу. Отдавал приказ. Лепим! Под пельмени выпивалось море водки. Дядя Алик мог выпить литр и по нему не догадаешься. Перепить его не мог никто. Не хочется говорить, но умер он рано, от цирроза печени.

Драмтеатр им. А.С. Пушкина

Театр был таким местом, куда собирались как на праздник, в лучших одеждах и украшениях. Все было так красиво. Дворец из сказки. Ожидание чуда, которое вот-вот произойдет,  витало в воздухе, и начиналось это с самого порога. Прямо в фойе, прямо у вешалки. Ложи, с красным бархатом, изящным изгибом вписывались в партер, сверкая белизной и позолотой. В оркестровой яме появлялся дирижер Лурье, и начиналось волшебство. Публика расходилась медленно. С большим достоинством без толкотни молча, забирали из гардероба свои шубы и пальто, сдавали бинокли. А на второй ступеньке лестницы стоял и прощался со всеми высокий, стройный, элегантно одетый, рыжеватый, всегда с доброй улыбкой директор театра Михаил Исаакович Поляков. Мой будущий пример для подражания. Но тогда мы этого еще не знали.

Киселев Вадим Петрович

Первый в нашем городе большой эстрадный оркестр создал Вадим Киселев. Это был настоящий, большой джазовый оркестр. Вадим Петрович  пригласил меня и напарника  Володю Долгополова вести его концерты. Тогда это называлось парный конферанс. Большой, грузный, голубоглазый, обаятельный, с уникальным чувством юмора.

Его сорокалетие отмечали не меньше трех раз, каждый раз в другом году. Он вообще любил свои юбилеи. Специально для этих дат он просил нас с Володей вспоминать наши старые хохмы и интермедии. Многие из них  были сделаны с его оркестром. Тем, кого любил, делал на этих юбилеях подарки. Особенно престижным подарком был журнал купленный в киоске. Журнал назывался «Кодры», но на обложке название изменялось. Его приятель художник Володя Павлов искусно перерисовывал одну букву, и название читалось как « Кадры ». Это был знак особого расположения. Киселева очень любили в городе. Вадим Петрович справив очередной юбилей, пригласил нас на свадьбу сына. Все было нормально, а на другое утро его нашли в ванной, с посиневшим лицом. В воде, начавшей уже остывать. С утра до вечера люди шли прощаться с Киселевым. Тяжелый гроб несли на плечах, петляя среди старых могил.

Захоронили его рядом с отцом, тоже музыкантом. Ребята попросили сказать прощальные слова. Мне было просто не по себе. Я не мог говорить от имени всех. Я сказал только от себя, что всему хорошему, что есть во мне, научился у Вадима Петровича, и я не знаю, что делать дальше.

На 9 дней, где по русскому обычаю, собирались. Чтоб посидеть и помянуть я не пошел. Сын Вадима Петровича позвонил, просил прийти, но я сказал Игорю, что не смогу у меня не хватит сил на это. Пусть он останется живым в моей памяти, артистом, не желавшим стареть, который повзрослевшего сына воспринял как знак, что жить дальше не имеет смысла. Наверно он предвидел, что из нас может выйти толк. Нам с Володей было по 17 лет, когда мы попали к нему оркестр. Володя Петрожицкий, саксофонист, бросил институт и встал к пульту дирижера. Я ему сделал из эбонита дирижерскую палочку, такую же, как делал раньше Киселеву.

А.Н. Дворжецкая

Студия, где я учился жить на сцене, была под руководством Аллы Николаевны Дворжецкой, вернувшейся из китайского Харбина. В Харбине она работала в театре. Сегодня мало кто хвалится таким учителем. Она родилась в 1917 году.  В Китае, в Харбине. Алла Дворжецкая, выросла вместе с Юликом, который стал Юлом Бриннером, знаменитым киноактером. А еще она дружила с Олегом Лундстремом. Жили рядом. Об Алле Николаевне и ее муже режиссере телевидения Евгении Ильиче Репетько, я сохранил в сердце  самые теплые воспоминания. Их, конечно, многие помнят, И я никогда не забуду, как Репетько, пел на моих проводах в армию, «…но ты моряк Мишка, а это значит…»

Тогда я почувствовал себя взрослым. Через два месяца мне исполнится 19 лет. А до этого еще было много чего. Я учил электрооборудование в техническом училище №6. Это было для мамы с папой.

Отец мечтал, чтоб я стал инженером, но начинать надо с простого рабочего. Но не это было главным  для меня в тот момент, другие увлечения были властны над ребятами моего возраста. У меня это, почти каждый день, до глубокого вечера репетиции или концерты.

Е.Б. Ауэрбах

Для повышения культурного уровня, как тогда было принято, существовало огромное количество всякой творческой самодеятельности. Тогда я и познакомился с Елизаветой Борисовной Ауэрбах. Актрисой и писателем из Москвы. Она выступала в нашем училищном клубе. Получилось так, что я в это время был за кулисами этой маленькой сцены. Никогда в жизни я так больше не смеялся. Наверно своим смехом я ей мешал, пару раз она оглянулась на меня.

Видно, я ее вдохновлял. После концерта,  Ауэрбах сказала: « Боже, как ты смеялся. Я за тебя боялась».

Один из ее рассказов запомнился лучше всех. Я его потом очень часто читал. И всегда был большой успех.

Студия телевидения

В городе построили студию телевидения. Вещание начиналось с музыкальной заставки песни Виктора Рябчича «Центральный переход».  Спела новую песню солистка оркестра Киселева, и вдруг песня сразу стала популярной не только в нашем городе. Ее пели повсюду. Передавали по радио.Как мне повезло, я поступил в студию при ТВ к Альберту Тимофеевичу Трофимову. Студия телевидения имела тогда очень  большие возможности, чтоб работать самостоятельно. Множество редакций, готовили разные передачи. Трофимов ставил спектакли. Н. Лыков, был Николай Первый а режиссер Н.Н. Милов был Николай Второй. Вид у него был царский. Для меня это еще и приработок к стипендии 23 р.50к.

Студия старалась компенсировать те мучения, что испытывал любой человек, находившийся, в павильоне. Где при полном свете ламп через пару минут возникала невыносимая жара. Первые гонорары за участие в передачах, трактовых репетициях  и спектаклях были такими смешными. 3 рубля 60 коп. Или 4 руб.10 коп. Ровно на 2 копейки меньше чем стоила тогда бутылка водки. Но не в этом была радость жизни. Попасть на киносъемку было мечтой.

Без дубля

Один раз я снимался в сатирическом фильме, где по сценарию нужно было сыграть воров ворующего продукты в магазине самообслуживания. Тогда только появились такие магазины. В финале воров поймали простые советские покупатели. Эпизод снимали летом, все разъехались на каникулы. Я пригласил двоюродного брата Гену пройти пробы. Режиссер утвердил его на роль второго вора. Хотя внешне мы имели довольно интеллигентные физиономии, Милов сказал,- тем более подходят и такие могут стибрить. Снимаем.И тут мы с Геной, испытали на себе что такое гнев народа. Из приготовленного заранее «Воронка»  выскочили на выручку милиционеры и с трудом отбили нас у толпы. Не помогали крики режиссера и оператора, что это кино и сейчас будем снимать второй дубль. Второй дубль не снимали. Заплывший глаз не позволил. В субботу вечером фильм показали по телевизору. Долго, после показа  нас узнавали на улице или в магазинах. Продавщицы, те напрягались сильно. Звали заведующего или директора. Сначала это было мне смешно. Особенно разборки вместе с сотрудниками милиции. Наверно мы хорошо сыграли. Народ поверил.

Кумиры

Можно было запросто общаться с живыми кумирами телеэкрана. Они всего- то были ведущими, читали новости, а были людьми легендарными. Галина Стародубцева, Зоя Журавлева и Анатолий Загуменный. Толик, высокого роста, парень, с красивым басом, хорошей дикцией, его так все любили, и все хотели с ним выпить. Это был высочайший акт уважения. Он не терпел, чтоб на него держали обиду. Когда, через несколько лет, мы с ним неожиданно встретились на проспекте Металлургов, выглядел Толя не лучшим образом. Улыбка была та же, но было видно, что печень это уже не выдерживает. Галя Стародубцева однажды мне сделала подарок. Хочешь,- говорит, подарю порнографию. Только сейчас не смотри. Домой придешь тогда и посмотришь. И передает свернутую в трубку газету. Я развернул подарок, как только вошел в подъезд. На плакате была цветная фотография К.У. Черненко. В порнографию он превратится через несколько лет, когда «не приходя в сознание» станет генсеком.

На Бродвее

Нечетная сторона проспекта стала местом всеобщего  гуляния молодежи, постепенно. Угол возле междугородного переговорного пункта назывался «телевизор» Если потерял в толпе своих стой там, они скоро появятся.   Но сначала все гуляли по местному Бродвею, это была улица, что соединяла два кинотеатра. Комсомолец и Горького. Вот там, во всю ширину по нескончаемому кольцу гуляли все.  И было о чем поговорить, и было чего послушать. Потом, почему- то, стало тесно, и толпа сдвинулась на проспект Металлургов,  и маршрут стал длиннее от института до площади Серго Орджоникидзе. Когда, сыну Алику,  было пять,  я взял его в выходной, на прогулку. Мы прошли всего раз вверх по проспекту и раз вниз, домой, потому что жили тогда в самом начале проспекта. Наша прогулка  длилась часов пять. Бедный ребенок заявил, что больше никогда со мной гулять не будет. Ты со всеми разговариваешь, и все тебя знают. Я столько не запомню. А в юности нам гуляние это, было необходимо просто как воздух. Летом, на каникулах, мы ходили одетые как на парад и Юра Кудряшов с шевелюрой смазанной бриолином и Гена Монетов, по прозвищу Джим Доллар, и язвительная Валя Вальпитер, и лихая, с громким смехом Валя Михо. Нам было о чем говорить.

Ваша фамилия Айсберг? И ваша жена тоже Айсберг? Ваша жена, шлюха! С чего вы взяли?

- Вчера по радио передавали, что с какой- то Айсберг, сняли шесть полярников! Уже классика. А тогда свежий анекдот.

Комсомольский патруль наводил свой порядок. Стилягам от них доставалось кому за узкие брюки с лампочками. Девочкам попадало за прически и короткие юбки. В музучилище, отстающим от моды девочкам, Алька Богатырев, гуляющий по коридорам с деревянным метром, снимал мерки и говорил, как приказывал. Укоротить юбку, чувиха отстаешь! Нормально чувиха, сойдет. Такими были нравы.

И все это время металлургический комбинат строил новые цеха, домны, прокатные станы. Рапортовал, получал премии, Постоянно  металлургам давали награды. Это была официальная сторона жизни города.

Городской сумасшедший

Был в то время в Магнитке и городской сумасшедший. Все звали его Толя – тарафа. Говорил он, беспрерывно, не умолкая. Левая кисть плотно прижата в неестественном положении, да она  и не действовала.  Ноги,  носки вместе пятки врозь. Толя произносил речи, страшно коверкая слова. Бубнил сквозь зеленые сопли, себе под нос. Любимая его тема был рассказ - мечта о том, как он поедет на тарафа, и будет денежки сбирать. Билет брать не будет. - Нету деньгов.

-Кадуктор кажет, Толя де билет?

У Толи денгоф нет!

-Дай денг на тарафа!

На асфальте лежала кепка, куда его зрители кидали монетки.

А еще, говорили, что Толя умеет решать задачи по математике. Принеси ему мел, и он прямо на тротуаре, напишет решение и ответ.Я не видел, но разговоры такие были.Долгие годы он побирался возле кинотеатра им. Горького. Место было людным. Потом вдруг, исчез.

Пхай. Тикай.

Там, на площади у кинотеатра, мы познакомились с Поляковым. С тех пор мы так и дружим. Поляков, Гоникман, Васерман. Миша Поляков учился в 9 школе, потом в индустриальном техникуме. Там и создал свой первый театр. У Полякова, был замечательный отец. Он вернулся с фронта без одной ноги. Работал домоуправом, была такая тогда должность. У него была машина. Мотоциклетная трехколесная коляска, которую называли «Лягушка». Миша с братьями Гришей и Марком ходили в гараж закатывать или выкатывать этот агрегат. Потом Давид Григорьевич запускал мотор. Говорил сыновьям: «Тикай». Они отскакивали  в стороны, а Поляков старший скрывался в синем дыму. Когда он возвращался. Процедура повторялась. Команда только была другая. Пхай! И сыновья вкатывали автомобиль обратно. Поляков старший чаще всего ломал своей машиной деревянный штакетник, ограждавший газоны. Гриша, кричал он снизу. На крик из окна выглядывала тетя Аня, наверно только у неё одной на свете были такие лучистые глаза. Я сказал, Гриша, ворчал Давид Григорьевич. -Гриша, возьми молоток! Чини! Я поехал. Когда появились «Запорожцы» нужно было сдать эту коляску в металлолом. Поляков после взвешивания подогнал трехколесный агрегат поближе к мостовому крану, рабочий высадил его из машины, сел за управление, руля там не было, включил заднюю скорость и въехал на разделочную площадку. Давид Григорьевич заплакал. Бедняга, не знал, что там у «лягушки» была задняя скорость.

Студенческий театр

В 1961 году, стали возникать СТЭМы. В каждом институте, техникуме страны были эти театры. В Москве Розовский, в Челябинске Морозов, а у нас, в горном Куклин. Он был студент этого же  Вуза, но все звали его уважительно Владимир Ильич. Сема Мазус,  учился там же и еще был председателем профкома студентов. Тогда любое учебное заведение кроме школ, должно было объединять народ под знамена союзов профессиональных. И Семён пригласил меня на прослушивание к Куклину. В СТЭМе художником  был Миша Сафронов. Вот они меня и экзаменовали. Я сыграл в этом театре  всего одну роль. Это была сценка защиты диссертации в НИИКАКе. Расшифровать было  просто Научно исследовательский институт кое, каких академических концепций. Мила Величко защищала диссертацию на тему «Нужен ли театру задник». Женя Шутов был оппонентом. Игорь Фильверк все время порывался спросить, состоится ли банкет. Мой герой зачитывал характеристику соисткантке… В зале стоял хохот, переходящий в стон и рев. Жалко, что Куклин не стал режиссером как Марик Розовский, и работал инженером в НИИметизе.

А если бы ты вез снаряды?

Служба. Плацкартный вагон, многие по местной традиции в стельку. В большинстве, мы все знакомы друг с другом. С некоторыми я учился в одной группе, в техническом, с другими жили в одном квартале. Жутко пьяный, Леха Ряхин, рвется в драку со всеми. Спокойно, степенный Саша Сопов прикладывает ему кулаком в лоб, и Ряхин, угомонился на верхней - боковой. Челябинск. Трое суток на голых нарах. Щели между досок сантиметра три.Все время хочется чего -то пожевать. Едим то, что взяли с собой, тем делимся. Вкусней всего мамины коржики. Ждем «покупателей».Плацкартный вагон. Девять суток консервы. «Бычки в томате». Ненавижу!!! Объявление по вокзальному радио. Поезд прибыл из России. Надпись на здании вокзала «Тбилиси». Строиться выходи. Сержант Богданенко, постройте призывников.

Большая перемена.

Сижу на подоконнике. За окном метет, холодно. Школьный двор в снегу.Разговор в классе о службе в армии. Вдруг говорю,- а я буду служить в Тбилиси, учиться на радиста. Через двенадцать лет. Грузия. Тбилиси. Полк связи. На голове наушники. Правая рука на ключе. Ти та – буква «а», и-ди-ка-сю-да – единица.

Парадный мундир

Скоро будем топать на параде. Старшина Гладнев выдает парадные мундиры. Мы стоим в шеренге.Перед старшиной учебной роты большие фанерные ящики. Он смотрит на солдата, запускает руку в ящик, бросает в курсанта китель, переходит к следующему ящику, не глядя, выбрасывает штаны, из третьего вылетают парадные фуражки. Всем переодеться! Разойдись! Когда я во все это вырядился, встал в строй.Рота покатилась со смеху. Штаны застегнул на середине груди, из воротника тонким пестиком торчала шея, в довершение ко всему фуражка, на наголо остриженной голове такая большая, что оттопырила уши. Старшина и бровью не повел. - Нормально! Советский солдат должен наводить ужас на врага. Я согласился с ним. И обменял форму только после персонального приказа замполита Новака, который имел свое мнение. Это потом мы с замполитом дружили. А сначала я его по телефону послал куда надо.

Дневальный по роте

Первый раз стою у тумбочки дневальным. В армии, вообще, дня три. Салага. Звонит телефон. Докладываю: « Дневальный по роте, рядовой Васерман. Слушаю!»Телефон полевой, сбоку ручка, чтоб звонить, надо покрутить. Как в кино про войну. Из трубки: « Поавите мне к теефону таршину Гаднева» Я заржал. А кто его спрашивает? В ответ - попоковник авак. Я сильнее хохочу. Из трубки доносится. - Ты хто? -Да пошеееел, тыыыы… и сказал куда. Сквозь смех, конечно. Через минуту заходит в казарму замполит. Подполковник Новак, что вчера в клубе, читал новобранцам лекцию. Не я один заметил, что с дикцией у него не все ладно. Как он может выступать? Он же тридцать три буквы не выговаривает. А тут он, собственной персоной. Дневальный? Дневальный по роте, рядовой Васерман, как по уставу.

Медленно, сильно артикулируя, он произносит: « Позовите мне старшину Гладнева!» Я понял мне копец. Ору зычным голосом, канцелярия на другом конце казармы. - Старшина, Гладнев! На выход. Новак, спросил у старшины, - это что, кивая в мою сторону, - новое пополнение.

А я вижу по глазам, ему тоже смешно. С юмором оказался замполит, простил. Да я ему отработал потом.

Шестидневная война.

За полгода из нас сделали радистов. Меня замполит хотел оставить при клубе. И я последний, который ночью был поднят по тревоге. Закинут в поезд и утром мы с еще одним парнем оказались в Телави. Лето 1967г. Мы на узле связи, в мою смену, приняли сигнал боевой тревоги. Сержант Бородулин открыл крышку деревянной коробки, похожей на школьный пенал. Нажал на кнопку. Завыли сирены. Боеготовность №1. Экипажи сидели в вертолетах, из хранилищ вытащили бомбы, коробки с лентами для пулеметов. Все подвесили и зарядили. Мы готовы. Наутро прибежал «особняк».- Васерман, на выход. В машину. Залез в ГАЗ 66, а там уже Юзик Райзман и Олег Бренер. Мы не очень себе представляли, что это такое и что будем делать. На всякий случай спали в казарме, не раздеваясь, с карабином в обнимку. Васо Таралашвили, такой здоровенный грузин, что спал рядом, на соседней койке, на третью ночь расплакался. - Не хочу умирать, понимаешь.- Да брось, Васо, ничего не будет, успокаивал я его. Ничего и не было. Нам ничего не говорили. Но мы ночью, когда офицеров не было на узле связи, тихонечко послушали китайское радио на русском. Тогда стало понятно, почему нас троих увезли с аэродрома, потому что израильские войска двигаются в сторону Дамаска. А нам из Грузии только море перелететь, в Турции дозаправиться и уже рядом. Война быстро кончилась.

Капитан Петросян

С комроты Петросяном у меня не сложились отношения. Все началось с собрания, на котором он нас ругал за слабую физическую подготовку. Сержанты начали было оправдываться, что завело Петросяна еще сильней. - Чем сидеть и трепаться, лучше бы пошли в волейбол поиграли,- сказал я с места. Вот и давайте, согласился вдруг Петросян. Чемпионат роты закончился чемпионатом полка. Петросян злился, что не он это придумал. Дом офицеров требовал меня на репетиции и концерты. Из дома прислали «гражданку». Костюм, рубашки, галстуки и все остальное. В гарнизоне началась не очень военная и веселая жизнь. Раз Петросян выдал прямо при всех, прямо глядя в лицо, - Если у тебя такой острый язык, Васерман, побрей мне жопу. Все замерли. Я, в ответ ляпнул: - Значит, недаром столько анекдотов про армян. А я думал, наговаривают. Ничего лучшего в голову не пришло. При первом удобном случае, Петросян избавился от меня, сослав в новую часть, что формировалась для отправки ближе к Китайской границе.

Держись Мао

Пустыня. Станция «Ситал-чай». Это действительно была пустыня.До знаменитого тогда Сумгаита больше сорока километров. Воду экономили. Утром можно было промыть глаза, на завтрак 200 грамм воды, еще столько же на обед и ужин. Эшелон скрытно ночами идет на Дальний Восток. 17 суток в пути. Путешествие было долгим. Не без приключений. Не без происшествий. Проезжали город Карталы, до Магнитки рукой подать. Почти все земляки уральцы смылись в самоволку. Я не смог.

Исполнял обязанности начальника штаба комендатуры эшелона. Ребятам сказал, что жду их в Иркутске не позже такого числа. Вернулись все, долетев самолетом. Майор Козырев неделю готовился к суду трибунала, обещая непременно прихватить меня за компанию. Обошлось. Держись китайцы! Прибыли. Станция. «Возжаевка». Амурская область. Пока ехали в теплушках питались не как положено, а как придется. Кухня работала на стоящей в теплушке походной печке. Раздать пищу, накормить людей было сложно. Эшелон иногда стоял долго, но мог отправиться в любую секунду. Но ночами остановок не было. И мы гнали все ближе к китайской границе. По дороге, наверно от нечего делать, солдатики распродали попутно местному населению всю кухонную посуду. На стол из десяти бойцов, начпрод Львов смог добыть у соседей одну кастрюлю, одну миску, одну ложку и одну кружку. Обед длился почти три часа. Ели по очереди. Ложка- то одна на десятерых. Щи после киселя были особенно хороши. До омерзения. Скоро вычли из солдатского денежного довольствия, и каждому купили миску, ложку, кружку. Свою ложку каждый носил в голенище сапога. А зубную пасту хранить надо было в карманах галифе. Дефицит. Я быстро нашел местный Дом Офицеров. Зашел к начальнику. Им оказался майор Воевода. Наш человек. Принял хорошо. Обрадовался сильно. Просил дождаться Женю. Пришел сержант. Познакомились .Женя Длугий, управлял всеми художественными делами дивизии. Женя Длугий был из Грозного. Интеллигентного вида парень в очках. Мы с полуслова нашли общий язык и стали репетировать. Его композиция прошла на ура. Стали готовиться к новогоднему концерту. Командиром дивизии был генерал Червонцев. Женька Длугий, был здесь старожилом, его знали все, и он разговаривал с офицерами на равных. Он мне и сказал, что генерал мужик что надо и зовут его Анатолий Иосифович. Во время войны служил адъютантом у Брежнева.

Много лет спустя.

Судьба сведет меня с Евгением еще раз, но через тридцать четыре года. Увидел по телевизору разрушенный до основания Грозный. Вспомнил, что армейский друг жил там до армии. Короче дали мне его телефон. Звоню:

-Женю можно?

-Мишка, ты что ли?

-Я!

Он узнал меня по голосу, с первого слова. Теперь мы видимся чаще. Хоть и живем относительно далеко друг от друга. Я на севере, а он на юге. Но в одной стране.

Домой.

Накануне Нового года я вернулся домой. Скоро встретим 1969.

По дембелю, месяц собрался отдохнуть. Но сидеть на шее у родителей долго не смог. Через две недели уже работал электромонтером в копровом цехе №1, где отец работал еще с войны. Он работал там мастером смены. Когда наши смены совпадали, папа будил меня по утрам. Я по началу пугал его очень, своей привычкой мгновенно просыпаться, стоило ему только произнести шепотом моё имя. Через мгновенье я был на ногах. Он долго привыкал к этому. А я долго отвыкал от привычки одеться за сорок пять секунд.

В 1972 году после попытки изменить жизнь и устроиться в очень красивом городе. на западе Украины, где и зима помягче, и лето подольше, закончились. Ну не смог. Несмотря на дружбу с Яном Табачником и другие радости жизни. Ну не смог. Не спокойна была душа. Не моё это, не моё.
Мы уже вернулись втроем. Малышу шел второй год, жене Гале, было очень тяжело привыкнуть ко всему, что тогда окружало. Все для неё было чужим. Но она выдержала все, и как всегда и сейчас надежный мой тыл, и крепкий дом.

«Театр «Буратино»

Спектакль « Следствие по делу Вилли Старка » был под угрозой срыва.
Такого сложного по насыщенности всеми возможными тогдашними средствами театр не обладал. Но если Шрайман хотел, чтоб в образе казначея штата, Байрама Уайта была кукла, способная обмочить штаны. И чтоб в конце диалога с губернатором из него бы вышел весь дух, нужно было придумать решение, как и кто, может в этом помочь. Я пошел к Семену Львовичу. Мазус рассмеялся, разве это проблема. Давай так, пришли художника с эскизами и чертежами, мы с ним поедем в гуммировку, и все будет сделано. Прошло несколько дней, Марк Борнштейн, главный художник театра показывал худсовету уникального Уайта, который на глазах у всех так обмочил от страха штаны, чем вызвал восторг актеров. Зина Жданова, наивно произнесла, « А по - большому? »
Терлецкий добавил – А если надавить сильней?
Любой, самый невероятный замысел художника или режиссера всегда исполнялся без лишних вопросов.
Если нужно, чтоб на сцене шел дождь, то он шел и как надо. И герой Рустама Мусина выходил на сцену в мокром плаще, который стал мокрым прямо на глазах у потрясенного зрителя.
А в это время за задником Юра Суханов вместе с монтировщиками собирал воду из импровизированных емкостей. Плотники сколотили рамы и внутрь положили полиэтиленовую пленку. Пробоина на корабле, полундра!
Все не занятые в тот момент выстраивались в цепочку. Замыкающий выливал ведро в унитаз. Если не успеешь убрать, вода переливалась на пол, и просачивалась прямо на первый этаж, где у кулинарии, с которой мы делили здание, стояли электроплиты. Вечерами на кухне жарилась мойва, с таким запахом, что он чувствовался в зрительном зале.
На сдачу спектакля приехал из Челябинского театра Тенгиз Махарадзе.
В антракте, зашел ко мне в кабинет перекурить. Видно, был он расстроен.
-Скажи, директор, если актриса одета в кринолин и не сможет по узкому коридору выйти на сцену, ты что сделаешь?
-Сломаю коридор и построю шире, немного подумав, ответил я. А в чем дело?
-Ставлю «Горе от ума», платья женские фасона тех времен не помещаются в проходе коридора. Перешивать, получится неправда. Не знаю что делать.- жаловался Тенгиз Александрович.

Гамлет.

Однажды Марк подобрал на улице старую разодранную куклу с головкой из целлулоида. Лицо у несчастной куколки было прожжено сигаретой, и выглядело загадочным и имело тайный смысл. Марк долго мучился. Размышляя над смыслом, таящимся в поврежденной игрушке.
Он нашел у своей дочери Маши, куклу очень похожую, на первую, валявшуюся возле мусорного бака и выброшенную неизвестно кем.
И за что изуродованную?
Когда Марк их посадил рядом, и прожег сигаретой дырку симметрично первой, то сказал - это Гильденстерн и Розенкранц.
Так родилась идея спектакля Гамлет.
Весь спектакль репетировался в тайне от всех. Марку и его жене Лиде Мартьяновой, никто не помогал. Марк играл роли всех мужчин, а Лида женщин. После показа этой студийной работы, Шрайман предложил Марку включить спектакль в репертуар. А играть его можно было только в репетиционном зале.
Зрители должны были сидеть очень близко, почти вплотную, куклы были очень маленького размера. Сцена поединка Гамлета с Лаэртом происходила на хоккейном поле от детской игры «Хоккей». И управление было таким же, как в той популярной детской игрушке.
Но бой закончился с шекспировским результатом.
Маэстро Гердт вышел после просмотра Гамлета просто ошеломленным. Он зашел прямо ко мне в кабинет и попросил книгу отзывов, имелась таковая, в директорском кабинете. Не ручаюсь за точность, но дословно помню, в заключении он написал « … и почему вы появились в конце моей жизни?»
Я знал, что Зиновий Ефимович вдрызг, разругался тогда с Сергеем Образцовым и ушел из театра.
Его заявление о приеме на работу к нам в качестве актера, осталось в той же книге отзывов. Но ответ я ему дал на месте, в ту же секунду. Зиновий Ефимович, сказал я. Это огромная честь для всех нас, но кто ж мне даст для Вас ставку. У нас высшая категория 120 рублей в месяц.
Зяма улыбнулся и произнес: « Ты директор, вот и думай».

Мы вспоминали этот случай через много лет уже в Израиле, когда сидели в актерской комнатке, в нашем городском театрально - концертном зале, в Кармиэле. Был 1990 год.

Рубрики: Новости

Обсуждение

Отзыв dl 7 Декабрь 2008
править

Миша, дорогой мой!
Когда я про тебя рассказываю, то говорю - “Мой фронтовой друг”! И все, после этой фразы , понимают, кто мы друг для друга!

“…Он узнал меня по голосу, с первого слова. Теперь мы видимся чаще. Хоть и живем относительно далеко друг от друга. Я на севере, а он на юге. Но в одной стране. ” - здесь ни одного лишнего слова.
Вперед, дружище!
Женя.

Отзыв Misha 12 Декабрь 2008
править

Дорогой мой Женя!
Мне очень приятно с тобой общаться, после стольких лет разлуки. Когда я детям рассказываю про тебя, как ездил в твою Димону, и как ты меня встречал на вокзале со всей толпой сотрудников, которые не могли поверить, что мы узнаем друг друга. А я раздвинул толпу и на глазах наших стояли слёзы. И все твои геологи не могли ничего сказать, а что тут скажешь?…

Отзыв Nataly 16 Декабрь 2008
править

Миша, Виктор Шрайман для меня небожитель был и до сих пор есть. А театр Буратино я помню очень хорошо от самых первых своих ёлок до 1985 года, когда я уехала из Магнитки поступать в институт в Свердловск. Первый мой спектакль, если я ничего не путаю был “Сэмбо”. А кафешка при театре - это тоже что-то волшебное, примерно как и “Сказка” на Чапаева. Мой любимый спектакль - это “Дом, который построил Свифт”. А Евгений Терлецкий - мой любимый актёр. Я до сих пор очарована его игрой и для меня остаётся чудом эпизод, когда его герой лилипут тонет в стакане с чаем. Мне было уже лет 15-16, я считала себя уже супер взрослой дамой, но я ревела в три ручья, мне было его очень жалко. И “Дракона” я сначала посмотрела в “Буратино”, а потом прочитала пьесу и посмотрела фильм, который мне после спектакля не понравился, не смотря на то, что там мой кумир Янковский и Абдулов с Леоновым.

Ваш отзыв

Обсуждение

Ваш отзыв

Имя *

E-mail *

Сайт

Сообщение